Тексты для сочинений на ЕГЭ 2026

Подборка текстов с основного периода ЕГЭ 2026 по русскому языку.

4 июня.

На экзамене тексты могли быть в сокращённом и изменённом виде.

Текст 1 | Сочинение

(1)Опять бьёт немецкая миномётная батарея, та самая, но теперь разрывы ложатся левей. (2)Это она била с вечера. (3)Шарю, шарю стереотрубой — ни вспышки, ни пыли над огневыми позициями — всё скрыто гребнем высот. (4)Кажется, руку бы отдал, только б уничтожить её. (5)Я примерно чувствую место, где она стоит, и уже несколько раз пытался её уничтожить, но она меняет позиции.

(6)Вот если бы высоты были наши! (7)Но мы сидим в кювете дороги, выставив над собой стереотрубу, и весь наш обзор — до гребня.
(8)Мы вырыли этот окоп, когда земля была ещё мягкая. (9)Сейчас дорога, развороченная гусеницами, со следами ног, колёс по свежей грязи, закаменела и растрескалась. (10)Не только мина — лёгкий снаряд почти не оставляет на ней воронки: так солнце прокалило её.

(11)Когда мы высадились на этот плацдарм, у нас не хватило сил взять высоты. (12)Под огнём пехота залегла у подножия и спешно начала окапываться. (13)Возникла оборона. (14)Она возникла так: упал пехотинец, прижатый пулемётной струёй, и прежде всего подрыл землю под сердцем, насыпал холмик впереди головы, защищая её от пули. (15)К утру на этом месте он уже ходил в полный рост в своём окопе, зарылся в землю — не так-то просто вырвать его отсюда.

(16)Из этих окопов мы несколько раз поднимались в атаку, но немцы опять укладывали нас огнём пулемётов, шквальным миномётным и артиллерийским огнём. (17)Мы даже не можем подавить их миномёты, потому что не видим их. (18)А немцы с высот просматривают и весь плацдарм, и переправу, и тот берег. (19)Мы держимся, зацепившись за подножие, мы уже пустили корни, и всё же странно, что они до сих пор не сбросили нас в Днестр. (20)Мне кажется, будь мы на тех высотах, а они здесь, мы бы уже искупали их.

(21)Даже оторвавшись от стереотрубы и закрыв глаза, даже во сне я вижу эти высоты, неровный гребень со всеми ориентирами, кривыми деревцами, воронками, белыми камнями, проступившими из земли, словно это обнажается вымытый ливнем скелет высоты.

(22)Когда кончится война и люди будут вспоминать о ней, наверное, вспомнят великие сражения, в которых решался исход войны, решались судьбы человечества. (23)Войны всегда остаются в памяти великими сражениями. (24)И среди них не будет места нашему плацдарму. (25)Его судьба — как судьба одного человека, когда решаются судьбы миллионов. (26)Но, между прочим, нередко судьбы и трагедии миллионов начинаются судьбой одного человека. (27)Только об этом забывают почему-то.

(28)С тех пор как мы начали наступать, сотни таких плацдармов захватывали мы на всех реках. (29)И немцы сейчас же пытались сбросить нас, а мы держались, зубами, руками вцепившись в берег. (30)Иногда немцам удавалось это. (31)Тогда, не жалея сил, мы захватывали новый плацдарм. (32)И после наступали с него.

(33)Я не знаю, будем ли мы наступать с этого плацдарма. (34)И никто из нас не может знать этого. (35)Наступление начинается там, где легче прорвать оборону, где есть для танков оперативный простор. (36)Но уже одно то, что мы сидим здесь, немцы чувствуют и днём и ночью. (37)Недаром они дважды пытались скинуть нас в Днестр. (38)И ещё попытаются.

(39)Теперь уже все, даже немцы, знают, что война скоро кончится. (40)И как она кончится, они тоже знают. (41)Наверное, потому так сильно в нас желание выжить.

(42)В самые трудные месяцы сорок первого года, в окружении, за одно то, чтобы остановить немцев перед Москвой, каждый, не задумываясь, отдал бы жизнь. (43)Но сейчас вся война позади, большинство из нас увидит победу, и так обидно погибнуть в последние месяцы.

(По Г.Я. Бакланову*)

* Григорий Яковлевич Бакланов (1923–2009) — русский советский писатель, представитель «лейтенантской прозы.

Текст 2 | Сочинение

(1) Дождь застиг Лосева на Кузнецком мосту. (2) Чтобы не мокнуть, Лосев зашёл на выставку. (3) До начала совещания оставалось часа полтора. (4) Не торопясь он ходил из зала в зал, отдыхал от московской суеты. (5) После мокрых весенне-холодных улиц, переполненных быстрыми столичными людьми, здесь было тихо, тепло.

(6) Он шёл вдоль стен, обтянутых серой мешковиной. (7) Грубая материя выглядела в данном случае весьма неплохо. (8) Что касается картин, развешанных на этой мешковине, у Лосева они не вызывали интереса. (9) Лично он любил живопись историческую, например, как Пётр Первый спасает солдат, или Иван Грозный убивает сына, или же про Степана Разина, также батальные сцены — переход Суворова через Альпы. (10) Нравились ему и портреты маршалов, полководцев, известных деятелей искусства. (11) Чтобы картина обогащала знаниями.

(12) Здесь же висели изображения обыкновенных стариков, подростков, разложенных овощей и фруктов с разными предметами, рисунки на бумаге, множество мелких картин в простых крашеных рамах. (13) Лосев не мог представить себе, куда они все деваются после выставки, где находились до неё и вообще какой смысл создавать их для такого временного назначения. (14) Музеи — другое дело, в художественных музеях Лосев неоднократно бывал, на подобных же выставках не приходилось. (15) И сейчас он убеждался, что вряд ли от этого он что-либо потерял.

(16) Неожиданно что-то словно дёрнуло Лосева. (17) Как будто он на что-то наткнулся. (18) Но что это было — он не понял. (19) Кругом него было пусто. (20) Он пошёл было дальше, однако, сделав несколько шагов, вернулся, стал озираться и вновь почувствовал смутный призыв.

(21) Исходило это от одной картины, чем-то она останавливала. (22) Осторожно, стараясь не утерять это чувство, Лосев подошёл к ней — перед ним был обыкновенный пейзаж с речкой, ивами и домом на берегу. (23) Название картины «У реки», написанное на латунной дощечке, ничего не говорило. (24) Лосев попробовал получше рассмотреть подробности дома и постройки. (25) Но вблизи, когда он наклонился к картине, пространство берега со всеми деталями стало распадаться на отдельные пятна, которые оказались выпуклыми мазками масляных красок со следами волосяной кисти.

(26) Лосев попятился назад, и тогда, с какого-то отдаления, пятна слились, соединились в плотность воды, в серебристую зелень, появились стены дома, облупленная штукатурка...

(27) Чем дальше он отходил, тем проступали подробнее крыша, выложенная медными листами с ярко-зелёными окислами, труба, флюгер...

(28) Проверяя себя, Лосев стал возвращаться к картине, пока не толкнул девицу, которая стояла с блокнотом в руках.

— (29) Картины не нюхать надо, а смотреть, — сказала она громко и сердито, не слушая его извинений.
— (30) Ну конечно, смотреть, вот я и засмотрелся, — простодушно сказал он. — (31) Я плохо разбираюсь, может, вы поясните.
— (32) Что именно? — сухо спросила девица.
— (33) Тут написано «У реки». (34) А что за река? (35) Как её название?
(36) Девица усмехнулась.
— (37) Разве это имеет значение?
— (38) Нет уж, вы позвольте, — поглядывая на картину и всё более беспокоясь, сказал Лосев. — (39) Очень даже имеет. (40) Мало ли рек. (41) Это же конкретно срисовано.
— (42) Так не говорят: срисовано, — поучительно пояснила она. — (43) Это был большой мастер, а не ученик. (44) Для него натура являлась средством, вернее, поводом обобщить образ, — тут она стала произносить ещё какие-то слова, каждое из которых было Лосеву известно, но, складываясь в фразу, они почему-то теряли всякую понятность.
— (45) Здорово вы разбираетесь. — (46) Лосев вздохнул, показывая восхищение. — (47) Всё же хорошо бы выяснить название. (48) Образ хоть и обобщённый, а местность-то можно ведь уточнить, как по-вашему?

— (49) Вряд ли...

(50) На картине, несомненно, был изображён старый дом семейства Кислых в его родном Лыкове: та же крыша, тот же флюгер, спуск к речке...

(51) Из глубины картины к нему слабо донёсся голос матери: «Серге-е-й!»

(52) Счастье какое услышать снова певучий её голос.

(53) А под ивой за корягой жили налимы, их можно было нащупать там и толкнуть рукой.

(54) А на реке пахло брёвнами, дымком от шалашей плотовогонов, пахло тиной и ряской, пахло осиной старое корыто, на котором они по очереди плавали по реке.

(55) Запахи эти ожили, дохнули из глубины картины.

(56) Запах горячих от солнца чугунных столбов, старого причала.

(57) К Лосеву вернулся тот огромный мальчишечий мир, шелестела листва, была жива ещё мать.

(58) Он ощутил на голове её маленькую жёсткую руку.

(59) Было чудо, что художник поймал и заключил навечно в эту белую рамку его, Лосева, воспоминание — со всеми красками, запахами, теплотой.

(По Д.А. Гранину)

Даниил Александрович Гранин (1919–2017) — советский и российский писатель, киносценарист, общественный деятель, участник Великой Отечественной войны, лауреат многих премий.

Текст 3 

(1)«Счастье – это не гора денег, счастье – это добывать свой хлеб любимой работой», – говорил дед Анисим.

(2)Сам он всю жизнь клал печи. (3)Построили дом – шли в село Горки за дедом – «его печи никогда не дымят».

(4)Я увидел деда Анисима семи лет, когда отец позвал деревенского мастера починить печь: «Дымит…» (5)Два дня дед ковырялся в наполовину разобранной печи. (6)Когда работа была окончена, позвал меня полить из ковшика воды ему на руки. (7)А потом, сидя за накрытым столом, опять позвал, хитро улыбаясь: «Погляди, Васятка, идет ли дым из трубы?» (8)«Идет!» – крикнул я в открытое окно. (9)«Хорошо! (10)Это радость для всех и в первую очередь для меня…».

(11)С тех пор, когда я видел человека, которому его работа доставляет большую радость, вспоминал деда Анисима. (12)И в этот раз, увидев оренбургского фотографа Сергея Жданова за работой, улыбнулся: «Это как мой земляк-печник…».

(13)Фотограф Сергей Жданов имеет несколько профессий: работал инженером, был на военной службе, руководил областным обществом охотников, сам был хорошим охотником, ружьё повесил на гвоздь после одного случая. «(14)Подстрелил зайца. (15)Он кричал, как ребёнок, бабы с дороги прибежали, думали, что случилось несчастье. (16)А у меня как раз родился сын – всё, бросил охоту. (17)Но страсть охотника осталась.

(18)Вспомнил: есть еще фотокамера. (19)Начал снимать и понял: до этого знал не свои дела. (20)Мир природы стал для меня бесконечно дорогим. (21)Сейчас делаю всё возможное, чтобы сказать об этом другим людям.

(22)Впервые я услышал об оренбургском охотнике без ружья на выставке «Золотая черепаха» в Москве. (23)Он занял призовое место в первой десятке. «(24)Снимать животных интересно, – говорит Сергей. (25)Интересно наблюдать их образ жизни, повадки, интересно знать, как они выживают в трудных условиях, как относятся к человеку, интересно видеть красоту животных».

(26)Почти все призёры знаменитой выставки взялись написать книги о своих охотах. (27)У Сергея книга называется «Записи фотоохотника».

(28)Я три вечера листал «Охоту». (29)Положил рядом, чтобы снова ее полистать. (30)Хороший подарок оренбуржца любителям живой природы.

(31)Сергей Иванович рассказывает, как охотился волк на сайгаков. «(32)В каком-то месте вижу большой шар перекати-поле. (33)Но шар катится навстречу ветру. (34)Отчего бы? (35)Поднял осторожно бинокль и вижу: волк, присев, носом катит шар туда, где лежат три сайгака…» «(36)Видел я потопленный в речке улей – старый опытный медведь выламывал из улья лакомство, а пчелы ему мешали. (37)Другой, молодой, медведь укатил у доярок в лесном лагере две большие фляги молока – одну сумел открыть, другую закатил на горку и столкнул вниз. (38)На фляге остались глубокие борозды…».

(39)Видел не раз скопление ужей у реки Урал. (40)Бывает это в апреле. (41)И представьте себе сплошной «дождь» из саранчи – неба не видно! (42)На дороге машины буксуют от раздавленной саранчи.

(43)Древняя напасть! (44)Но природа саранче рада – она идет на корм для многих птиц.

(45)Сейчас Сергей Жданов начал работу над другой книгой – «Звери». (46)Собрался ехать на Север, интересуют его белые медведи, олени, лоси, росомаха, песцы, полярные волки… (47)Приятно видеть человека, у которого есть любимое дело!

(В.М. Песков)

* Василий Михайлович Песков (1930-2013) – писатель, журналист, путешественник.

Текст 4

(1) Пётр Первый понимал: мощь империи — это не только армия и флот, но и знание своей земли. (2) Для него карта была не просто чертежом, а инструментом власти. (3) В то время символом старой Сибири был Семён Ремезов — человек-энциклопедия, архитектор, летописец и картограф. (4) Ремезов составил «Чертёжную книгу Сибири». (5) Его карты были прекрасны, как иконы: на них рисовались леса, горы, крошечные города с церквями, а в пустых местах — дикие звери и сказочные инородцы. (6) Ремезов «чувствовал» пространство, он рисовал Сибирь как живое тело, как Божий мир.

(7) Но Петру этого было мало. (8) Ему была нужна не красота, а точность. (9) И в Тобольск к Ремезову царь прислал геодезиста Петра Чичагова. (10) Чичагов был человеком новой формации. (11) Он не умел рисовать «красиво», зато умел пользоваться астролябией и квадрантом. (12) Он измерял землю шагами, цепями и градусами. (13) Для него карта была математической моделью, а не картиной.
(14) Между старым мастером и молодым офицером возник конфликт. (15) Ремезов не понимал, зачем превращать живую землю в сухую сетку координат. (16) Он считал, что Чичагов «убивает» Сибирь своей геометрией. (17) А Чичагов видел в картах Ремезова лишь «бабьи сказки» и художественный вымысел, непригодный для прокладывания дорог и строительства заводов.

(18) Пётр I встал на сторону Чичагова. (19) Империи требовались ресурсы, границы и логистика. (20) Однако время рассудило их иначе. (21) Сегодня карты Чичагова пылятся в архивах как техническая документация, а «Чертёжная книга» Ремезова признана шедевром мирового искусства. (22) Пётр создал великое государство, опираясь на расчёт, но душа этого государства осталась в образах, созданных такими людьми, как Ремезов. (23) Это был великий спор о том, как измерить Родину: сердцем или циркулем.

(По А.В. Иванову)

Текст 5

(1) Мы никогда не задумываемся, какое великое изобретение - часы! (2) По ним можно просыпаться, делать зарядку, ждать событий, ложиться спать, читать, принимать пищу и еще много-много всего замерять. (3) Теперь каждый раз заглядываю на маленький экранчик будильничка, который бережно храню на столе около кровати. (4) Вечером смотрела время, когда закончила читать - 10:54, ночью, когда принесли завтрак - 2:53, утром, когда вставать - 7:54, когда начала - 8:10 и закончила - 8:59 зарядку, когда пришла из душа 9:18, и после завтрака - 11:04. (5) «Каждый раз с нежностью думаю о моем хранителе времени», - эту запись я сделала в своем тюремном дневнике четвертого августа 2018 года. (6) Цифровые часы были на экранчике маленького, меньше ладошки, радиоприемника с прозрачным пластиковым корпусом, так были видны все внутренние органы моего радио - зеленые микросхемы, микроболтики, шурупы и соединяющие их провода. (7) В комплекте с этим чудом китайских мастеров шли наушники с длинным тонюсеньким проводом.

(8) С помощью моего сокровища можно было с трудом поймать несколько местных радиостанций и через шум расслышать магические звуки музыки. (9) Я нашла радиостанцию с классической музыкой, и она стала моим спасением от давящего одиночества и нападавшего временами уныния, навеваемого беспросветным бесконечным серым дождем и еще более печальным моим положением. (10) Слушая музыку, погружаться в мечты не хотелось - будущее было слишком туманно, чтобы мечтать, его у меня забрали, а вот прошлое, мои воспоминания - совсем другое дело, их у меня забрать не мог никто. (11) Так я стала вспоминать яркие и радостные картины из моего детства.

(12) Вот под звуки серенады Шуберта исчезли тюремные стены, и я под покровом ночи тихо прокрадываюсь в бабушкину кладовку или, как мы ее называли, темную комнату, полную зимних фуфаек, валенок, бархатных халатов, подушек и одеял, где стоит большой сундук, а в нем - дедушкина форма старшины советского военно-морского флота - темно-синяя фланелевая рубаха, черные брюки и ремень с латунной золотистого цвета пряжкой с пятиконечной звездой и морским якорем. (13) Я аккуратно касаюсь рифленой поверхности пряжки и будто слышу гул волн Охотского моря. (14) Я откладываю ремень в сторону, за ним - аккуратно сложенную форму, и вот под ней желанное сокровище и цель моих поисков - большой черный бинокль в кожаном чехле на серебристой кнопке, идеально повторяющем форму предмета. (15) Я забираю находку и так же тихо на цыпочках, стараясь обойти скрипучие половицы, крадусь в ночной огород. (16) Вот позади крыльцо. (17) Аккуратно, чтобы не споткнуться в темноте, я иду по узенькой асфальтированной дорожке мимо огромной раскидистой калины и наконец останавливаюсь в середине сада, достаю бинокль, навожу его на ночное небо, настраиваю резкость колесиком между окулярами, и вот моему взору предстает яркое серое грустное лицо луны, испещренное кратерами, а вокруг него миллионы звезд-бриллиантов. (18) И я мечтаю, что однажды, как Юрий Гагарин, тоже полечу туда, далеко-далеко к звездам... (19) «Эх, только бы мне хватило времени, чтобы осуществить мечту», - думала я.

(По М.В. Бутиной)

Текст 6

Соседство через дорогу от нашего дома всегда было тихим. Хозяйничала там пожилая супружеская пара. Женщина в огороде возится, по дому хлопочет. Муж ее из тех, кого уважительно зовут работягами. Худощавый, седой, жилистый, с утра до ночи он в непрестанных делах. Что-то лепит, строит, пристраивает, ремонтирует. Кирпич, цемент, песок, пила, молоток, доски... Перекуров у него не бывает. Разговоров особых не слышно. Ругни — тем более. И гостей у них прежде я никогда не видел. На выходные дни обычно ко многим приезжают из Москвы дети да внуки. Отдохнуть, покупаться. Шум да гам начинается. У этих соседей всегда тихо.

А потом вдруг объявилась молодая внучка. И пошла молва, все до тонкостей разузная. Родила внучка мальчика, замуж не выходя. Отец вроде уже немолодой, семейный, но обещал помогать. Такие обещания — дело обычное. Родила. А теперь приехала к бабке на лето, еще и потому, что молодую маму родители пилят и пилят. Внука не признают и требуют сдать его в приют, чтобы не портить дочери жизнь.

Это было вроде недавно: разговоры, пересуды, охи да ахи. Ведь и вправду ничего хорошего. Потом пересуды смолкли. Соседство напротив жило все так же тихо: хозяин в своих заботах; хозяин что-то строит да ладит с утра до ночи. Работящий мужик.

Мальца соседского я увидел на следующий год, как-то мельком, раз ли, другой, рядом с молодой мамой.

Мальчика никуда не отдали. Старики помогают: зимой, в городе, он больше у них живет, а уж летом — тем более на природе, на даче. Молодая мама работает, ей некогда. Ее родители, как и раньше, особо не жалуют. Такие вот дела.

Потом, слышу, объявилась другая забота: мальчик на ножки встал, ходит, бегает, а вот говорит совсем плохо. Больше молчит. Порою что-то мекает да мекекает. Одним словом — беда.

Соседская округа, всколыхнувшись, снова вздыхала да охала. Судили-рядили: неладом все началось, неладом и будет катиться. Может, и вправду надо было отдать мальчика в приют, не мучить старых людей: у прабабки — возраст, болезни, и супруг — ее не моложе и не здоровее.

Словом, судили да рядили, предрекая недоброе. А мальчик взял да и заговорил. Теперь поет и поет без останову.

Снова лето, макушка его — месяц июль: пора зелени, цветения и, конечно, купанья. Утренние часы да вечерние — время тихой воды — для людей пожилых. Днем детвора кипит на теплом мелководье. Радостный визг, бултыханье, брызги до неба, а потом теплый песочек для согрева, «куличики» из песка, ажурные дворцы и замки — все это — праздник лета.

Соседский мальчонка вместе со всеми. Он молотит по воде ножками, пытаясь плыть, от кого-то убегает, кого-то догоняет в веере светлых брызг; порой окунается с головой, тут же выказывая мокрую сияющую мордаху.

— Не ныряй! — пальцем грозит ему бабушка, которая рядом, на посту.

Старая женщина не из тех, которые, молодясь, обряжатся в пляжные купальники да шляпы. Она по-простецки, по-бабьи повязывает голову белым платком, высоко подтыкает платье, обнажая загорелую плоть. И стоит, словно цапля, по колени в воде. Подолгу стоит. Водичка теплая. Самое время детворе купаться. Это им в радость, и здоровью, конечно же, польза. Вот и стоит, приглядывая да остерегая правнука: «Не ныряй!»

По утрам они ходят за молоком в деревню, через поле. Возвращаются не только с полным бидончиком, но еще и с букетом цветов. Когда-то поле было колхозным. Помню, росла там рожь, потом сеяли кормовые травы — люцерну да клевер — для колхозных коров. Теперь о колхозе лишь давняя память. На поле разливы розового кипрея, ромашки, местами — куртины зверобоя, горошка. Вот и возвращается малыш с ярким букетом.

— Деда, мы цветочков тебе принесли, — сообщает он. — К-а-сивые...

Потом приходит и проходит время купанья и время отдыха, когда мальчик спит, умаявшись. А потом снова звенит и звенит в соседском дворе: теперь уже до темна:

— Деда, я тебе помогать буду! Я твой помощничек! Тебе без меня трудно!

— Конечно трудно... — подтверждает дед.

У хорошего хозяина на своем подворье дел хватает.

(По Б.П. Екимову)

Текст 7

(1)За несколько минут до начала Трафальгарского сражения, подписав духовное завещание и поблагодарив команды за хорошую подготовку к бою, командующий британским флотом вице-адмирал Нельсон приказал набрать и поднять на флагманском судне фразу: «Нельсон верит, что каждый исполнит свой долг». (2)У сигнальщиков или не хватило дублирующих флагов для повторяющихся букв, или не оказалось нужных слов в сигнальном своде. (3)Тогда Нельсон изменил фразу: «Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг».

(4)Эскадра Нельсона разгромила франко-испанский флот в Трафальгарском морском сражении, а этот предельно простой текст стал для британцев на века боевым девизом.

(5)Русский флотоводец адмирал Нахимов об этой победе говорил так: «Какой там был манёвр, вздор-с, весь манёвр Нельсона заключался в том, что он знал слабость своего неприятеля и свою силу и не терял времени, вступая в бой. (6)Слава Нельсона заключается в том, что он постиг дух народной гордости своих подчинённых и одним простым сигналом возбудил боевой энтузиазм в тех простых людях, которые были воспитаны им и его предшественниками. (7)Вот что составляет основную задачу нашей жизни; вот чему я посвятил себя, для чего тружусь неусыпно и, видимо, достигаю цели: матросы любят и понимают меня; я этой привязанностью дорожу больше, чем отзывами каких-нибудь чванных чиновников и дворянчиков-с...».

(8)В разгар Синопского боя с турецкой эскадрой Нахимов снял с палубы матроса и послал его в свою каюту, чтобы тот принёс стакан воды. (9)В этом последнем в истории крупном сражении парусных флотов дело было жарче жаркого: раскалённые ядра, полыхающие корпуса, взрывающиеся крюйт-камеры, рушащиеся мачты стреляли-то в те времена друг в друга с двадцати метров — почти в упор — из здоровенных пушек.

(10)Матрос изловчился и принёс адмиралу полный стакан — удачно сквозь ад пробрался. (11)Нахимов выпил воду и, возвращая стакан матросу, заметил ему: — Смотри не разбей! (12)Это мне подарок самого Михаила Петровича Лазарева, адмирала!

(13)Потом немало смеялись над матросом, когда он, желая уберечь стакан — вокруг всё в дыму, огне, сотрясениях, — так крепко сжал лапищами стеклянный сосуд, что драгоценный подарок Михаила Петровича раздавил.

(14)Ясное дело, что всю эту сцену — сквозь непроницаемый дым, сквозь сокрушительный огонь и зубодробительные сотрясения — видели на всей эскадре: так уж устроены моряки, что в бою видят даже мимику флагмана и слышат его покашливание. (15)А коли адмирал аккуратно, из стакана, воду пьёт и с матросом шутит, то всё идёт на лад!

(16)Современник и подчинённый Нахимова отмечает, что Павел Степанович обладал «качествами народного юмора, имеющего на простых людей могущественное влияние, признанное отечественной историей нашей... (17)Нахимов, как народный юморист, имел доступ ко всякому подчинённому, к самому простому матросу своему. (18)Кто говорил с ним хоть один раз, тот его никогда не боялся и понимал все мысли его и желания. (19)В нём жила могучая, породистая симпатия к человеку всякого сословия».

(По В.В. Конецкому)

Текст 8

Рахманинов был крупным композитором, но пианистом он был величайшим, и выше, сильнее его в искусстве исполнения эпоха наша не знает виртуоза. Игра его была абсолютной, демонической. Садясь за рояль, он мог вас уверить в чём угодно — так сильно, так категорично было его воздействие на слушателя.

И вот один раз во время антракта, когда в зале стояла буря неистового восторга и трудно было пробраться через толпу, войдя к нему в артистическую, мы увидели по лицу Рахманинова, что сам он в ужасном состоянии: закусил губу, зол, жёлт. Не успели мы раскрыть рот, чтобы его поздравить, как он начал жаловаться: наверное, он выжил из ума, стареет, его нужно на слом, надо готовить ему некролог, что вот был музыкант и весь вышел, он простить себе не может и т. д.: «Разве вы не заметили, что я точку упустил? Точка у меня сползла, понимаете!»

Потом он мне рассказал, что для него каждая исполняемая вещь — это построение с кульминационной точкой. И надо так размерять всю массу звуков, давать глубину и силу звука в такой частоте и постепенности, чтобы эта вершинная точка, в обладание которой музыкант должен войти как бы с величайшей естественностью, хотя на самом деле она величайшее искусство, чтобы эта точка зазвучала и засверкала так, как если бы упала лента на финише скачек или лопнуло стекло от удара. Эта кульминация, в зависимости от самой вещи, может быть и в конце её, и в середине, может быть громкой или тихой, но исполнитель должен уметь подойти к ней с абсолютным расчётом, абсолютной точностью, потому что если она сползёт, то рассыплется всё построение, вещь сделается рыхлой и клюшковатой и донесёт до слушателя не то, что должна донести.

Рахманинов прибавил: «Это не только я, но и Шаляпин то же переживает. Один раз на его концерте публика бесновалась от восторга, а он за кулисами волосы на себе рвал, потому что точка сползла».

Сергей Васильевич был великий труженик. Жили Рахманиновы сравнительно небольшой семьёй, но Ивановка требовала кучи денег, они держали в деревне автомобиль, что в те времена было роскошью, доступной только богатым людям, ездили раз в год за границу, и Рахманинову приходилось очень много работать. Зарабатывал он главным образом концертами. Давал их полосами, — полоса творческая, потом концерты, сразу концертов двадцать — тридцать, с поездками по главным городам России, потом отдых. И концерты эти он переживал как огромную для себя нагрузку, тяжёлую страдную пору. Очень не любил, когда наступала концертная полоса его жизни, жаловался на неё и главным для себя счастьем считал композиторскую работу.

Но, несмотря на то, что концертировать было ему тяжело, он ни разу, ни в одном глухом городишке не позволил себе легко отнестись к своему исполнению и всё равно давал самое своё лучшее, самое первоклассное. Это всегда был Сергей Рахманинов, тот, кто и перед пустой залой, если он сел за рояль, должен создать, сотворить вещь, дать её абсолютно, сгореть в ней и быть после игры выжатым лимоном, бледным до серой испарины, исчерпанным до изнеможения, молча полулежащим в антракте.

Кроме внутренней творческой подготовки к исполнению, он всегда готовился к нему технически, играл несколько часов в сутки обязательно, куда бы ни ехал и где бы ни был.

Причём обычно он упражнялся перед концертом так: брал из вещи, которую должен был исполнять, фразу за фразой, переводя их в арпеджио и прогоняя вверх и вниз по всей клавиатуре множество раз. Я частенько сидела с ним рядом во время таких упражнений и по его просьбе «рассказывала ему», и мне было страшно голодно по целому исполнению вещи, было такое чувство, что он даёт от любимого лица сперва один нос, потом один подбородок, одни брови и т. д. Один раз я не вытерпела и сказала ему об этом. Он ответил наполовину шутя, наполовину серьёзно: «Надо выгладить каждый уголок и каждый винтик разобрать, чтобы уже после сразу легче всё собралось в одно целое».

Когда сейчас приходится слушать кое-кого из новых наших пианистов и видеть, как эти музыканты постепенно теряют то, с чем они выступали в начале своей профессиональной работы, как мало знают они сложную внутреннюю жизнь человека нашей эпохи и как легко стяжают признание наших слушателей, — невольно обращаешься мыслями к великой требовательности гения пианизма Рахманинова.

Как хорошо было бы, если бы молодёжь наша могла изучать методику великих исполнителей не по одной только граммофонной записи и если бы могла она мерить себя строгим судом, каким мерили себя большие мастера пианизма! Тогда она, быть может, яснее почувствовала бы, какая это долгая и трудная дорога, нескончаемая — ни в одном возрасте, обязательная до последних дней жизни, — дорога самосовершенствования подлинного художника-творца.

(По М. Шагинян)

Текст 9

В июле мать Дмитриева Ксения Федоровна тяжело заболела, и ее отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Федоровна, считавшая, что у нее язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре ее отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку. Вот именно тогда, когда Ксения Федоровна вернулась из больницы, жена Дмитриева затеяла обмен: решила срочно съезжаться со свекровью, жившей одиноко в хорошей, двадцатиметровой комнате на Профсоюзной улице.

Разговоры о том, чтобы соединиться с матерью, Дмитриев начинал и сам, делал это не раз. Но то было давно, во времена, когда отношения Лены с Ксенией Федоровной еще не отчеканились в формы такой окостеневшей и прочной вражды, что произошло теперь, после четырнадцати лет супружеской жизни Дмитриева. Всегда он наталкивался на твердое сопротивление Лены, и с годами идея стала являться все реже. И то лишь в минуты раздражения. Она превратилась в портативное и удобное, всегда при себе , оружие для мелких семейных стычек. Когда Дмитриеву хотелось за что‑то уколоть Лену, обвинить ее в эгоизме или в черствости, он говорил: «Вот поэтому ты и с матерью моей не хочешь жить». Когда же потребность съязвить или надавить на больное возникала у Лены, она говорила: «Вот поэтому я и с матерью твоей жить не могу и никогда не стану, потому что ты – вылитая она, а с меня хватит одного тебя».

Когда‑то все это дергало, мучило Дмитриева. Из‑за матери у него бывали жестокие перепалки с женой, он доходил до дикого озлобления из‑за какого‑нибудь ехидного словца, сказанного Леной; из‑за жены пускался в тягостные «выяснения отношений» с матерью, после чего мать не разговаривала с ним по нескольку дней. Он упрямо пытался сводить, мирить, селил вместе на даче, однажды купил обеим путевки на Рижское взморье, но ничего путного из всего этого не выходило. Какая‑то преграда стояла между двумя женщинами, и преодолеть ее они не могли. Почему так было, он не понимал, хотя раньше задумывался часто. Почему две интеллигентные, всеми уважаемые женщины – Ксения Федоровна работала старшим библиографом одной крупной академической библиотеки, а Лена занималась переводами английских технических текстов и, как говорили, была отличной переводчицей, даже участвовала в составлении какого‑то специального учебника по переводу, – почему две хорошие женщины, горячо любившие Дмитриева, тоже хорошего человека, и его дочь Наташку, упорно лелеяли в себе твердевшую с годами взаимную неприязнь?

Мучился, изумлялся, ломал себе голову, но потом привык. Привык оттого, что увидел, что то же – у всех, и все – привыкли. И успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его‑то нужно беречь изо всех сил. Поэтому, когда Лена вдруг заговорила об обмене с Маркушевичами – поздним вечером, давно отужинали, Наташка спала, – Дмитриев испугался. Кто такие Маркушевичи? Откуда она их взяла? Двухкомнатная квартира на Малой Грузинской. Он понял тайную и простую мысль Лены, от этого понимания испуг проник в его сердце, и он побледнел, сник, не мог поднять глаз на Лену.

Так как он молчал, Лена продолжала: материнская комната на Профсоюзной им понравится наверняка, она их устроит географически, потому что жена Маркушевича работает где‑то возле Калужской Заставы, а вот к их собственной комнате потребуется, наверно, доплата. Иначе не заинтересуешь. Можно, конечно, попробовать обменять их комнату на что‑то более стоящее, будет тройной обмен, это не страшно. Надо действовать энергично. Каждый день что‑то делать. Лучше всего найти маклера. У Люси есть знакомый маклер, старичок, очень милый. Он, правда, никому не дает своего адреса и телефона, а появляется сам как снег на голову, такой конспиратор, но у Люси он должен скоро появиться: она ему задолжала. Это закон: никогда нельзя давать им деньги вперед…

(По Ю.В. Трифонову)

Текст 10 | Сочинение

(1)Говорят, что содержание определяет форму. (2)Это верно, но верно и противоположное, что от формы зависит содержание.

(3)Известный американский психолог начала этого века Д. Джеймс писал: «Мы плачем оттого, что нам грустно, но и грустно нам оттого, что мы плачем».

(4)Когда-то считалось неприличным показывать всем своим видом, что с вами произошло несчастье, что у вас горе. (5)Человек не должен был навязывать своё подавленное состояние другим. (6)Надо было и в горе сохранять достоинство, быть ровным со всеми, не погружаться в себя и оставаться по возможности приветливым и даже весёлым. (7)Умение сохранять достоинство, не навязываться другим со своими огорчениями, не портить другим настроение, быть всегда ровным в обращении с людьми, быть всегда приветливым и весёлым — это большое и настоящее искусство, которое помогает жить в обществе и самому обществу.

(8)Но каким весёлым надо быть? (9)Шумное и навязчивое веселье утомительно окружающим: вечно сыплющий остротами молодой человек перестаёт восприниматься как достойно ведущий себя. (10)Он становится шутом. (11)А это худшее, что может случиться с человеком в обществе, и это означает в конечном счёте потерю юмора.

(12)Не быть смешным — это не только умение себя вести, но и признак ума.

(13)Смешным можно быть во всем, даже в манере одеваться. (14)Излишняя забота о своей наружности сразу видна. (15)Надо заботиться о том, чтобы одеваться прилично, но эта забота у мужчин не должна переходить известных границ. (16)Например, у мужчин в одежде должен быть только намёк на моду.

(17)Идеально чистая рубашка, чистая обувь и свежий, но не очень яркий галстук — этого достаточно.

(18)Костюм может быть старый, он не должен быть только неопрятен.

(19)Смешным человека могут сделать и его недостатки. (20)Не мучайтесь своими недостатками, если они у вас есть. (21)Если вы заикаетесь, не думайте, что это уж очень плохо: заики бывают превосходными ораторами, обдумывая каждое своё слово. (22)Лучший лектор славившегося своими красноречивыми профессорами Московского университета историк В.О. Ключевский заикался.

(23)Не стесняйтесь своей застенчивости: застенчивость очень мила и совсем не смешна. (24)Она становится смешной, только если вы слишком стараетесь её преодолеть и стесняетесь её. (25)У меня есть знакомая девушка, чуть сутулая. (26)Честное слово, я не устаю восхищаться её изяществом в тех редких случаях, когда встречаю её в музеях, на вернисажах. (27)Хуже нет, когда в человеке развивается комплекс неполноценности, а вместе с ним озлобленность, недоброжелательность к другим лицам, зависть.

(28)Человек теряет то, что в нём самое хорошее, — доброту...

(29)Нет лучшей музыки, чем тишина, тишина в горах, тишина в лесу. (30)Так и в человеке нет лучшей «музыки», чем скромность и умение помолчать, не выдвигаться на первое место. (31)Нет ничего более неприятного и глупого в облике и поведении человека, чем важность или шумливость. (32)Нет ничего более смешного в мужчине, чем чрезмерная забота о своём костюме и причёске, рассчитанность движений и фонтан острот и анекдотов, особенно если они повторяются.

(33)Простота и «тишина» в человеке, правдивость, отсутствие претензий в одежде и поведении — вот самая привлекательная «форма» в человеке, которая становится и его самым элегантным «содержанием».

(По Д.С. Лихачёву*)

* Дмитрий Сергеевич Лихачёв (1906–1999) — русский советский филолог, публицист, культуролог, искусствовед, академик Российской академии наук.

Текст 11

(1)В тридцать третьем году наше село придавило голодом.

(2)Замолкли песни, заглохли свадьбы и гулянки, притихли собаки, не стало голубей. (3)Шумные ватаги ребятишек не сыпались на санках с яра, скотина во дворах отревела под ножом, кони начали падать среди улиц.

(4)Сразу захмурели и вроде бы состарились дома. (5)Углы у них были, как челюсти у голодных людей, сухи и костлявы.

(6)Кто как, кто чем добывал в эту пору пропитание. (7)Охотники мяли снега в тайге, отыскивали диких коз, сохатых, маралов, медвежьи берлоги. (8)Но снега в ту зиму были глубокие. (9)Кроме того, есть поверье, будто людская беда чуется и зверьем, якобы отходит зверь дальше в тайгу, в неприступные горы, словом, голод гонит и волка из колка.

(10)Удачливый человек Александр Ярославцев все же добыл медведя. (11)Братья Бетехтины и Саламатин-старик привезли коз. (12)Поделились охотники с соседями чем могли, но у каждого своя семья, родни и друзей не перечесть.

(13)Город всегда был бедой и выручкой нашего села. (14)Он потреблял сельскую продукцию: дрова, молоко, мясо, рыбу, овощи, ягоды. (15)Он одевал и спаивал. (16)Он был гостеприимен, пока получал из деревни, что ему надо было. (17)С пустыми руками и с порожними подводами город встречал мужиков неохотно. (18)Он и сам был голоден, этот большой и теперь неприветливый город.

(19)В тот год, именно в тот год, безлошадный и голодный, появились на зимнике мужики и бабы с котомками, понесли барахло и золотишко, у кого оно было, на мену, в «Торгсин».

(20)Наша семья, ведомая бабушкой, изворотливой в хозяйстве, предприимчивой в делах, не раз голодавшей и бедовавшей за свою жизнь, мало-мало перебивалась. (21)Бабушка усохла. (22)Кость на ней выступила, характер ее, крутой и шумный, заметно смягчился.

— (23)Ничего, мужики, ничего. (24)До весны дотянем, а там…

(По В.П. Астафьеву*)

* Виктор Петрович Астафьев (1924-2001) – советский и российский писатель, эссеист, драматург, сценарист, участник Великой Отечественной войны.

Текст 12

(1)Гаврилов – вот кто не давал Синицыну покоя.

(2)Память, неподвластная воле человека, сделала с Синицыным то, чего он боялся больше всего, – перебросила его в 1942 год.

(3)Он стоял на часах у штаба, когда комбат, сибиряк с громовым басом, отдавал приказ командирам рот. (4)И Синицын услышал, что батальон уходит, оставляя на высоте один взвод. (5)Этот взвод должен сражаться до последнего патрона, но задержать фашистов хотя бы на три часа. (6)Его, Синицына, взвод, второй взвод первой роты! (7)И тогда с ним, безусым мальчишкой, случился солнечный удар.

(8)Жара стояла страшная, такие случаи бывали, и пострадавшего, облив водой, увезли на повозке. (9)Потом по дивизии объявляли приказ генерала и салютовали павшим героям, больше суток отбивавшим атаки фашистов. (10)И тут командир роты увидел рядового Синицына.

— (11)Ты жив?!

(12)Синицын сбивчиво объяснил, что у него был солнечный удар и поэтому…

— (13)Поня-ятно, — протянул комроты и посмотрел на Синицына.

(14)Никогда не забыть ему этого взгляда! (15)С боями дошёл до Берлина, честно заслужил два ордена, смыл никем не доказанную и никому не известную вину кровью, но этот взгляд долго преследовал его по ночам.

(16)А теперь ещё и Гаврилов. (17)Перед самым уходом к нему подошёл Гаврилов и, явно пересиливая себя, неприязненно буркнул: «Топливо подготовлено?»

(18)Синицын, измученный бессонницей, падающий с ног от усталости, утвердительно кивнул. (19)И Гаврилов ушёл не попрощавшись, словно жалея, что задал лишний и ненужный вопрос. (20)Ибо само собой разумелось, что ни один начальник транспортного отряда не покинет полярной станции, не подготовив своему сменщику зимнего топлива и техники. (21)Ну, не было в истории экспедиций такого случая и не могло быть!

(22)Поэтому в заданном Гавриловым вопросе любой на месте Синицына услышал бы хорошо рассчитанную бестактность, желание обидеть и даже оскорбить недоверием. (23)Синицын точно помнил, что кивнул он утвердительно.

(24)Но ведь зимнее топливо как следует он подготовить не успел! (25)То есть подготовил, конечно, но для своего похода, который должен был состояться полярным летом. (26)А Гаврилов пойдёт не летом, а в мартовские морозы, и поэтому для его похода топливо следовало готовить особо. (27)И работа чепуховая: добавить в цистерны с соляром нужную дозу керосина, побольше обычного, тогда никакой мороз не возьмёт.

(28)Как он мог запамятовать!

(29)Синицын чертыхнулся. (30)Нужно немедленно бежать в радиорубку, узнать, вышел ли Гаврилов в поход. (31)Если не вышел, сказать правду: извини, оплошал, забыл про топливо, добавь в соляр керосина. (32)Если же Гаврилов в походе, поднять тревогу, вернуть поезд в Мирный, даже ценой потери нескольких дней, чтобы разбавить солярку.

(33)Синицын начал одеваться, сочиняя в уме текст радиограммы, и остановился. (34)Стоит ли поднимать панику, на скандал, проработку напрашиваться? (35)Ну какие будут на трассе морозы? (36)Градусов под шестьдесят, не больше, для таких температур и его солярка вполне сгодится.

(37)Успокоив себя этой мыслью, Синицын снял с кронштейна графин с водой, протянул руку за стаканом и нащупал на столе коробочку. (38)Сунул в рот две таблетки успокоительного, запил водой, лёг и забылся тяжёлым сном.

(39)Через три часа санно-гусеничный поезд Гаврилова, обманутого торопливым кивком Синицына, ушёл из Мирного на Восток навстречу смертельным холодам.

(По В.М. Санину*)

* Владимир Маркович Санин (1928-1989) – советский писатель, сценарист, драматург, полярник, путешественник.

Текст 13 | Сочинение

(1)Неряшливость в одежде — это прежде всего неуважение к окружающим вас людям, да и неуважение к самому себе. (7)А как расценивать отношение к языку, которым мы говорим? (8)Язык в ещё большей мере, чем одежда, свидетельствует о вкусе человека, о его отношении к окружающему миру, к самому себе.

 
(9)Есть разного рода неряшливости в языке человека. (10)Если человек родился и живёт вдали от города и говорит на своём диалекте, в этом никакой неряшливости нет. (11)Не знаю, как другим, но мне эти местные диалекты, если они строго выдержаны, нравятся. (12)Нравится их напевность, нравятся местные слова, местные выражения. (13)Диалекты часто бывают неиссякаемым источником обогащения русского литературного языка. (14)Как-то в беседе со мной писатель Фёдор Александрович Абрамов сказал: С русского Севера вывозили гранит для строительства Петербурга и вывозили слово — слово в каменных блоках былин, причитаний, лирических песен… (15)«Исправить» язык былин — перевести его на нормы русского литературного языка — это попросту испортить былины. (16)Иное дело, если человек долго живёт в городе, знает нормы литературного языка, а сохраняет формы и слова своей деревни. (17)Это может быть оттого, что он считает их красивыми и гордится ими.(19)Пусть он и окает и сохраняет свою привычную напевность. (20)В этом я вижу гордость своей родиной — своим селом. (21)Это не плохо, и человека это не унижает. (22)Это так же красиво, как забытая сейчас косоворотка, но только на человеке, который ее носил с детства, привык к ней. (23)Если же он надел её, чтобы покрасоваться в ней, показать, что он «истинно деревенский», то это и смешно и цинично: «Глядите, каков я: плевать я хотел на то, что живу в городе. (24)Хочу быть непохожим на всех вас!»

 
(25)Бравирование грубостью в языке, как и бравирование грубостью в манерах, неряшеством в одежде, — распространённое явление, и оно в основном свидетельствует о психологической незащищённости человека, о его слабости, а вовсе не о силе. (26)Говорящий стремится грубой шуткой, резким выражением, иронией, циничностью подавить в себе чувство страха, боязни, иногда просто опасения. (27)Грубыми прозвищами учителей именно слабые волей ученики хотят показать, что они их не боятся. (28)Это происходит полусознательно. (29)Я уж не говорю о том, что это признак невоспитанности, неинтеллигентности, а иногда и жестокости. (30)Но та же самая подоплёка лежит в основе любых грубых, циничных, бесшабашно иронических выражений по отношению к тем явлениям повседневной жизни, которые чем-либо травмируют говорящего. (31)Этим грубо говорящие люди как бы хотят показать, что они выше тех явлений, которых на самом деле они боятся. (32)В основе любых жаргонных, циничных выражений и ругани лежит слабость. (33)«Плюющиеся словами» люди потому и демонстрируют свое презрение к травмирующим их явлениям в жизни, что они их беспокоят, мучат, волнуют, что они чувствуют себя слабыми, не защищенными против них.

 
(34)По-настоящему сильный и здоровый, уравновешенный человек не будет без нужды говорить громко, не будет ругаться и употреблять жаргонных слов. (35)Ведь он уверен, что его слово и так весомо.

 
(36)Наш язык — это важнейшая часть нашего общего поведения в жизни. (37)И по тому, как человек говорит, мы сразу и легко можем судить о том, с кем мы имеем дело: мы можем определить степень интеллигентности человека, степень его психологической уравновешенности, степень его возможной «закомплексованности» (есть такое печальное явление в психологии некоторых слабых людей, но объяснять его сейчас я не имею возможности — это большой и особый вопрос).

(38)Учиться хорошей, спокойной, интеллигентной речи надо долго и внимательно — прислушиваясь, запоминая, замечая, читая и изучая. (39)Но хоть и трудно — это надо, надо. (40)Наша речь — важнейшая часть не только нашего поведения, но и нашей личности, наших души, ума, нашей способности не поддаваться влияниям среды, если она «затягивает». 

(По Д.С. Лихачеву)

Текст 14

(1)Традиционный «вечер полевиков» служил вехой, отделявшей один экспедиционный сезон от другого. (2)На вечер приглашались только те, кто провел лето в тундре...

(3)В длинном коридоре второго этажа поставили встык столы, собранные со всех кабинетов. (4)Во главе стола сидел Чинков, улыбчивый и добродушный.

– (5)Уважаемые коллеги! – сказал он высоким голосом. – (6)Прежде всего позвольте поблагодарить за честь. (7)Я впервые присутствую на празднике прославленного геологического управления не как гость, а как свой человек. (8)На правах новичка позвольте нарушить традицию. (9)Не будем говорить о минувшем сезоне. (10)Поговорим лучше о будущем. (11)Что такое открытие месторождения? (12)Это смесь случайности и логики. (13)Но всякое истинное месторождение открывается только тогда, когда созрела потребность в нём…

(14)В стену управления что-то глухо стукнуло, раздался как бы расширенный вздох и тотчас задребезжали, заныли стекла в торце коридора.

– (15)Господи благослови! – сказал кто-то. – (16)Первый зимний!
– (17)Что это? – тихо спросила Сергушова у Гурина.
– (18)Южак. (19)Первый за эту зиму.

(20)Каждый журналист, каждый заезжий литератор и вообще любой, побывавший в Поселке и взявшийся за перо, обязательно писал и будет писать о южаке. (21)Это все равно что побывать в Техасе и не написать слова «ковбой» или, будучи в Сахаре, не упомянуть верблюда. (22)Южак был чисто поселковым явлением, сходным со знаменитой новороссийской борой. (23)В теплые дни за склоном хребта скапливался воздух и затем с ураганной силой сваливался в котловину Поселка. (24)Во время южака всегда бывало тепло, и небо безоблачно, но этот теплый, даже ласковый ветер сшибал человека с ног, перекатывал его до ближайшего закутка и посыпал сверху снежной пылью, шлаком, песком, небольшими камнями. (25)В южак лучше всего годились ботинки на триконях и защитные очки горнолыжника. (26)В южак не работали магазины, была закрыты учреждения, в южак сдвигались крыши, и в крохотную дырку, в которую не пролезет иголка, за ночь набивались кубометры снега.

(27)Лампочки потускнели, стекла уже дребезжали непрерывно, и за стеной слышались все учащающиеся вздохи гигантских легких, по временам где-то било металлом о металл. (28)Люди сидели, сгрудившись за одним столом. (29)Лампочка помигала и погасла: или повредило проводку, или электростанция меняла режим работы. (30)Южак ломился в двери управления, набирал силу. (31)Копков принёс свечки. (32)Пламя свечей колебалось, тени прыгали по стенам.

(33)Рыжеволосый Копков прослыл чудаком, первопроходцем дальних маршрутов, в сорок лет уже был легендой. (34)Даже работяги с ним каждый год ходили одни и те же, похожие на начальника, смурные, кособокие, молчаливые и всё умевшие тундровики.
– (35)Такое получается дело, – как всегда, неожиданно забубнил Копков. (36)Он обежал всех шалым взглядом пророка и ясновидца, обхватил ладонями кружку, сгорбился. – (37)Лежим мы нынче в палатке. (38)Угля нет, солярка на исходе, погода дует. (39)Пуржит, палатка ходуном ходит, ну и разное, всем известное. (40)Лежу, думаю: ну как начальство подкачает с транспортом, куда я буду девать вверенных мне людей? (41)Пешком не выйдешь. (42)Мороз, перевалы, обуви нет. (43)Ищу выход. (44)Но я не о том. (45)Мысли такие: зачем и за что? (46)За что работяги мои постанывают в мешках? (47)Деньгами сие не измерить. (48)Что получается? (49)Живем, потом умираем. (50)Все!

(51)И я в том числе. (52)Обидно, конечно. (53)Но зачем, думаю, в мире от древних времен так устроено, что мы сами смерть ближнего и свою ускоряем? (54)Войны, эпидемии, неустройство систем. (55)Значит, в мире зло. (56)Объективное зло в силах и стихиях природы, и субъективное от несовершенства наших мозгов. (57)Значит, общая задача людей и твоя, Копков, в частности, это зло устранять. (58)Общая задача для предков, тебя и твоих потомков. (59)Во время войны ясно: бери секиру или автомат. (60)А в мирное время? (61)Прихожу к выводу, что в мирное время работа есть устранение всеобщего зла.

(62)В этом есть высший смысл, не измеряемый деньгами и должностью. (63)Во имя этого высшего смысла стонут во сне мои работяги, и сам я скриплю зубами, потому что по глупости подморозил палец. (64)В этом есть высший смысл, в этом общее и конкретное предназначение.

(65)Копков ещё раз вскинул глаза, точно с изумлением разглядывал неизвестных ему людей, и так же неожиданно смолк, отвернувшись.

(По О.М. Куваеву*)

*Олег Михайлович Куваев (1934 – 1975) – русский советский писатель, геолог, геофизик.

Текст 15

Вечером 19 августа 2011 года я ехал на дачу и с гневом думал: двадцать лет прошло с того дня, когда я — двадцатилетний — стоял в толпе на Лубянской площади и, глядя на то, как подъемный кран снимает статую Дзержинского с постамента, держал в руке тонкий ятаган красного стекла — осколок вывески «КГБ СССР», подобранный на крыльце самого страшного здания в стране…

И ничего, ничего, ничего с тех пор не изменилось. Будущее не наступило, люди не стали прекрасней, добрей, умней, честней, милосердней, и великая русская литература, убитая советской литературой, так и не воскресла… Тем временем я миновал Серпухов и подъехал к повороту на Тарусу. Здесь на пригорке стоит танк Т-34: рубеж обороны 49-й армии, в январе 1942-го отсюда началось контрнаступление. Я повернул налево и в медленном потоке машин двинулся вдоль Оки…

Ах, какие здесь заливные луга, какой простор! Всякий раз, когда мой взор разлетается в этом приволье, после удушающе апоплексической Москвы, после ее пробок и человеконенавистничества… Каждый раз, когда я вижу это окское раздолье, я открываю окно и жадно вдыхаю, кусаю ветер, повторяя про себя: «Ну вот, наконец-то дома».

И тогда я открыл окно и нажал на газ: сколько можно тащиться, как черепаха?! Я пошел на обгон, но тут увидел сплошную. Вернулся в строй, и сзади заплескалась мигалка. Становлюсь на обочине, отдаю права, пересаживаюсь в патрульную машину. Мне сообщают:

— Пересечение сплошной влечет лишенье прав от четырех месяцев.

Говорю:

— Лишайте.

— А что так сразу?

— А как иначе?

— Ну, вы б поговорили с нами, рассказали, где работаете, кем… Машина-то у вас не дешевая, новая. Небось, хорошо бегает?

— Вам какое дело?

— Ну, интересно…

— Оформляйте.

— А вы не хотите вопрос по-другому решить?

— Хочу, — ответил я. И добавил, подумав: — Но не в этот день.

Минут через пятнадцать, подписав протокол и оставив лейтенанту права, я снова летел вдоль окских лугов, вдыхал полной грудью настоянный за день травный воздух…

Скоро, скоро Новый год, выйдет срок лишенья, пройдут праздники, и я перестану быть пешеходом, настанет весна, начало лета, и однажды я сяду за руль, чтобы часа через три выйти на берег реки, текущей уже не одно тысячелетье. Я всмотрюсь вдаль — в исчезающую излучину реки: толща воздуха над ней еще будет полна тихого рассеянного света. Я поднимусь в лес, к Верховенским болотам, а за ними — к водоразделу, откуда берут начало лесные речки, бешеные в половодье и сухие в июле. За века они прорезали к Оке овраги. В них страшно и долго, долго спускаться. Дно одной такой речки устлано плоскими замшелыми камнями с перистыми отпечатками моллюсков, хвоща; небо едва брезжит, как со дна колодца, и камни стучат, стучат под ногами, как кастаньеты. Древняя река, не замечающая человека, ее притоки, не ведающие ничего о речи, внушают мне мужество, так необходимое перед лицом беспощадной вечности.

(По А. Иличевскому)

Текст 16

(1)На днях пришла ко мне молодая студентка, незнакомая, бойкая, с какой-то незатейливой просьбой. (2)Исполнив ее просьбу, я со своей стороны попросил ее сделать мне милость и прочитать вслух из какой-нибудь книги хоть пять или десять страничек, чтобы я мог полчаса отдохнуть.

(3)Она согласилась охотно. (4)Я дал ей первое, что попало мне под руку, – повесть Гоголя «Невский проспект», закрыл глаза и с удовольствием приготовился слушать.

(5)Таков мой любимый отдых.

(6)Первые страницы этой упоительной повести прямо-таки невозможно читать без восторга: такое в ней разнообразие живых интонаций и такая чудесная смесь убийственной иронии, сарказма и лирики. (7)Ко всему этому девушка оказалась слепа и глуха. (8)Читала Гоголя, как расписание поездов, – безучастно, монотонно и тускло. (9)Перед нею была великолепная, узорчатая, многоцветная ткань, сверкающая яркими радугами, но для нее эта ткань была серая.

(10)Конечно, при чтении она сделала немало ошибок. (11)Вместо блАга прочитала благА, вместо меркантильный – мекрантильный и сбилась, как семилетняя школьница, когда дошла до слова фантасмагория, явно не известного ей.

(12)Но что такое безграмотность буквенная по сравнению с душевной безграмотностью! (13)Не почувствовать дивного юмора! (14)Не откликнуться душой на красоту! (15)Девушка показалась мне монстром, и я вспомнил, что именно так – тупо, без единой улыбки – читал того же Гоголя один пациент Харьковской психиатрической клиники.

(16)Чтобы проверить свое впечатление, я взял с полки другую книгу и попросил девушку прочитать хоть страницу «Былого и дум». (17)Здесь она спасовала совсем, словно Герцен был иностранный писатель, изъяснявшийся на неведомом ей языке. (18)Все его словесные фейерверки оказались впустую; она даже не заметила их.

(19)Девушка окончила школу и благополучно училась в педагогическом вузе. (20)Никто не научил ее восхищаться искусством – радоваться Гоголю, Лермонтову, сделать своими вечными спутниками Пушкина, Баратынского, Тютчева, и я пожалел ее, как жалеют калеку.

(21)Ведь человек, не испытавший горячего увлечения литературой, поэзией, музыкой, живописью, не прошедший через эту эмоциональную выучку, навсегда останется душевным уродом, как бы ни преуспевал он в науке и технике. (22)При первом же знакомстве с такими людьми я всегда замечаю их страшный изъян – убожество их психики, их «тупосердие» (по выражению Герцена). (23)Невозможно стать истинно культурным человеком, не пережив эстетического восхищения искусством. (24)У того, кто не пережил этих возвышенных чувств, и лицо другое, и самый звук его голоса другой. (25)Подлинно культурного человека я всегда узнаю по эластичности и богатству его интонаций. (26)А человек с нищенски-бедной психической жизнью бубнит однообразно и нудно, как та девушка, что читала мне «Невский проспект».

(27)Но всегда ли школа обогащает литературой, поэзией, искусством духовную, эмоциональную жизнь своих юных питомцев? (28)Я знаю десятки школьников, для которых литература – самый скучный, ненавистный предмет. (29)Главное качество, которое усваивают дети на уроках словесности, – скрытность, лицемерие, неискренность.

(30)Школьников насильно принуждают любить тех писателей, к которым они равнодушны, приучают их лукавить и фальшивить, скрывать свои настоящие мнения об авторах, навязанных им школьной программой, и заявлять о своем пылком преклонении перед теми из них, кто внушает им зевотную скуку.

(31)Я уже не говорю о том, что вульгарно-социологический метод, давно отвергнутый нашей наукой, все еще свирепствует в школе, и это отнимает у педагогов возможность внушить школярам эмоциональное, живое отношение к искусству.

(По К.И. Чуковскому)

Текст 17

Поэтому нет большего праздника для восточников, чем приход поезда. Но ни разу не встречали дорогих гостей в самом конце полярного лета, когда столбик термометра с каждым днем неумолимо падал вниз. Во все предыдущие экспедиции поезд в это время уже приходил обратно в Мирный. А теперь возвращаться придется весь март, а то и половину апреля, по ледяному куполу, скованному лютым холодом.

Первый шаг сделал начальник экспедиции Макаров. Он прислал Гаврилову радиограмму, в которой предлагал экипажу поезда оставить технику на Востоке и вылетать в Мирный. Предлагал, а не приказывал!

Макаров не хотел рисковать людьми, но он-то хорошо понимал, что если тягачи застрянут на Востоке, станция через год останется без топлива и ее придется законсервировать. Поэтому начальник экспедиции и не приказывал, а только предлагал.

Этот оттенок, незначительный на первый взгляд, многое решал. Ослушавшись, Гаврилов совершал, конечно, проступок, но не такой уж серьезный. Вот если бы он нарушил приказ — другое дело. А в слове «предлагаю» была какая-то необязательность, в нем оставалось место для субъективного истолкования. Макаров как бы развязывал Гаврилову руки и давал ему возможность принять любое из двух решений. Времени на размышления оставалось немного.

Есть на станции Восток крохотный холл, где стоят два снятых с самолета кресла и круглый стол, за которым восточники любят поговорить о жизни, выпить чашку чая и забить «козла». Здесь Гаврилов собрал своих ребят, минут за десять рассказал им о своем плане и закончил:

— Ну, если есть вопросы, говорите, если нет — кто за, кто против?
— Так дело не пойдет, батя… — возразил механик-водитель Игнат Мазур. Что мы, председателя месткома выбираем? Давай по-честному: или все летим, или все ползем. Голосуй в целом.
— Правильно, — поддержал Игната врач-хирург Алексей Антонов. — Сейчас у нас полный комплект. Если несколько человек улетят, как доведем поезд?
— Померзнем, батя, — проговорил штурман Сергей Попов. — Самолетов не будет, никто не выручит…
— Я за предложение брата, — высказался механик-водитель Давид Мазур. Если, допустим, я полечу, а Тошка пойдет и останется на трассе? Как я буду людям в глаза смотреть?
— Бр-р-р! — строя рожи, начал паясничать Тошка Жмуркин, совсем юный стажер. — Не хочу оставаться на трассе, хочу к теще на именины!
— Цыц! — оборвал его Гаврилов, и Тошка обиженно притих. — Дело пахнет порохом, и пусть каждый решает за, себя, потому что…
— …своя шкура ближе к телу, — пискнул неугомонный Тошка и тут же завертел головой в знак того, что больше не будет.
— Не такое это дело, чтобы давить на меньшинство, сказал Гаврилов. — Каждый должен решать сам.

И вышел, чтобы не давить.

Возвращаться самолетом решили трое: механик-водитель Василий Сомов, штурман поезда Сергей Попов и повар Петя Задирако. Это, конечно, создавало большие трудности, но не срывало похода, потому что камбуз брал на себя доктор, тягач Сомова — Тошка, а штурмана мог заменить сам Гаврилов.

При общем молчании Сомов, Попов и Задирако пошли в балки за своими вещами.

Тяжело полярникам береговых станций провожать последний корабль, но во сто крат тяжелее восточникам, когда взмывают в воздух последние в нынешнем году самолеты. Теперь, что бы ни случилось, шестнадцать восточников девять долгих месяцев будут рассчитывать только на самих себя, беречь живительное тепло дизельной и жаться друг к другу, чтобы сохранить коллектив. Привыкнуть к такому полному отрыву от всего мира нельзя, как нельзя привыкнуть к кислородному голоданию, к чудовищным холодам в полярную ночь и к мысли о том, что, случись беда, и Востоку не сможет помочь никто.

Грустно восточникам провожать последние самолеты!

«Вот и все, — подумал Гаврилов, когда самолеты поднялись в воздух. — Все пути отрезаны. Теперь осталась одна дорога в Мирный — санно-гусеничная колея». И пошел к тягачам, у которых хлопотали водители. Среди них увидел Сомова. Ничего не сказал, заглянул в камбузный балок. Задирако пересчитывает ящики с полуфабрикатами.

Потеплело у Гаврилова на душе: остались, поверили в своего батю, как они его называли. Один только Попов улетел. «Спасибо, сынки, никогда не забуду, умирать буду — вспомню добрым словом». И молчаливая горечь, терзавшая Гаврилова с того момента, когда трое решили улететь, сменилась тихой радостью. «Теперь все будет хорошо, теперь дойдем».

 
(По В.М. Санину)