Каковы последствия губительного отношения к природе?

Шла середина ноября, снега начали выпадать всего три недели назад, но пошли густо и часто, и потому с деревней уже произошло то, что происходило в прошлые годы к концу месяца: деревня, на взгляд, сделалась небольшой и низенькой. Висело над ней близкое серое небо, дома, заметённые снегом, уменьшились в размерах, а край обского яра приблизился к домам, так как не было за ним зелёной пространственности воды.

И везде, куда бы ни смотрел участковый, лежал лёгкий, пушистый и свежий снег. Ни вмятинки, ни точечки сажи не было на том пространстве, которое охватывал глаз, и казалось, что добрый, чистоплотный и заботливый человек нарочно укутал стылую землю, озябшие дома, голые деревья этим мягким снегом, нежной этой пеленой. А Обь под снегом лежала такая ровная, такая светлая, словно снежной лентой текла в океан. И стоял сверху донизу белый, с белой головой, на берегу Оби осокорь.

Зимней, неспешной жизнью жила деревня: прошли, громко скрипя валенками, возвращающиеся с фермы доярки; по-зимнему чётко прогрохотал по улице трактор «Беларусь», волоча сани с навозом; от дома к дому по-заячьи проскакал простоволосый мальчишка с калачом в руке; потом прошёл заспанным шагом клубный киномеханик, и уж затем над ухом Анискина чётким, бодрым голосом сказали: «Начинаем утреннюю гимнастику!» Это означало, что в Москве было семь утра, а на Оби — одиннадцать, так как день в деревне приходил на четыре часа раньше, чем в столице.

Участковый сошёл с крыльца. Он держал путь к колхозной конторе, потому неторопливо зашагал по центральной длинной улице деревни. Дышал он равномерно и с приятностью, зубом прицыкивал редко, руки за спину не закладывал. Под стодвадцатикилограммовым телом Анискина снег скрипел громко, как под тракторными санями; валенки на снегу оставляли крупные следы; меж воротником полушубка и шапкой клубился парок от дыхания.

Возле того проулочка, что вёл к снежным кедрачам, участковый приостановился. Снег под валенками скрипеть перестал, и послышались взрывы моторов, комариный вой электропил и тугой стон замёрзшей земли. Эти звуки были чужеродны деревне, отдельны от рёва трактора «Беларусь», эти звуки деревне не принадлежали и принадлежать не могли, так как деревенскими не были.

Звуки издавали тайга, кедрачи, что клином шли в деревню с юга. Там, в кедрачах, вот уже второй месяц работал передвижной лесопункт, вырубающий мачтовый сосняк и кедры. Лесопункт, как и кедрач, наступал на деревню с юга, и с каждым днём всё явственнее становились звуки. На лесопункте круглые сутки выли моторы, раздавались мужские голоса; с рассвета до темноты валились на землю деревья; днём и ночью горели костры, а только ночью врезались в темень и снег кинжальные лучи прожекторов. Круглые сутки выл и гремел лесопункт, похожий на парикмахерскую машинку, что оставляет за собой неровный след на зябкой коже. Всего второй месяц наступал лесопункт на деревню, но в снежном кедраче уже прореживалась серая полоса: пеньки, грязь, ямы да зола.

«Вот от такого безобразия тоже можно заболеть! — подумал Анискин. — И тишины не стало, и воздух тяжёлый...»

(По В.В. Липатову)