Почему теорию искупительных жертв трудно признать высокой и достойной?

Если бы опросить всех людей, чем они готовы сегодня пожертвовать, чтобы через сто лет человечество сделалось счастливым, я не думаю, чтобы сбор добровольных жертв оказался внушительным, даже если люди поверят, что их жертвы не будут напрасными. И, однако, почему-то предполагается, что благополучие будущих поколений важнее благополучия настоящих и что можно разрушить мой маленький дом с дровяной печуркой и выгнать меня на мороз, утешив тем, что мои правнуки будут жить в гораздо большем доме с центральным отоплением. При этом меня не только не спрашивают о согласии, но даже не справляются, есть ли у меня дети и готов ли я признать грядущие поколения за своих потомков. Не спрашивают меня и о том, верю ли я в утешения и полагаюсь ли на обещания утешителей. Больше того: я отнюдь не думаю, чтобы центральное отопление давало больше счастья, чем согревающая меня примитивная печурка.

Таковы, в сущности, все планы и проекты устроения человеческого счастья: выигрыш в будущем ценой несчастья в настоящем, вечное пожертвование реальными благами ради призрачного благополучия предполагаемых единиц или масс, которые будут в своё время приглашены поступить так же. Это теория искупительных жертв, которая сама по себе могла бы быть весьма высокой и достойной, если бы за ней не стояло принуждение.

Есть, вероятно, какой-то внутренний порок в построении подобных проектов. Предположим, что лично я ничего не имею против самопожертвования, тем более что жертвовать мне, в сущности, нечего, кроме жизни, которая достаточно использована и никакой ценности больше не представляет. Не «счастье будущего человечества», до которого мне нет никакого дела, а простое любопытство может легко поощрить меня добровольно прыгнуть собственной персоной в кружку мирового сборщика. Но я буду отбиваться руками и ногами, если меня обяжут это сделать или предпишут мне верить в чужую выдумку и считать её непогрешимой истиной. Никакая чужая истина, хотя бы на ней были вышиты голубым бисером ангелы, для меня не обязательна. При надобности я найду свои истины уже тем самым лучшие, что я не назову их непогрешимыми и никому насильно не навяжу. Мало того, я буду защищать и всякого другого, над кем захотят учинить такое же насилие, — если он помощь мою примет или её попросит. Впереди всех идеологий, религий, учений, политических и экономических теорий, всех обычаев и законов, впереди всего, о чём мы можем договориться или на чём разойтись, — примат свободы моей человеческой личности, которой я не поступлюсь ни ради чего и ни во имя чего.

Это не эгоизм; это — естественное человеческое право, попранное и попираемое одинаково диктаторами и проповедниками социальных теорий, ищущими компромисса прав личности и коллектива. Компромисса быть не может.

(По М.А. Осоргину)